. Кровля 3-го блока | ЯСталкер

Кровля 3-го блока

Rate this post

КРОВЛЯ 3-ГО БЛОКА

Перед первой командировкой в Чернобыль (это было осенью 1986 г.) мне позвонила секретарь академика А.П. Александрова и сказала, что директор хотел бы поговорить со мной.

Когда я вошел в кабинет, кроме меня и А.П. там никого не было.

«Мы Вас посылаем в Чернобыль в качестве специалиста по ядерной физике и радиоактивным излучениям. Кроме работы в Оперативной группе института будете присутствовать на заседаниях Правительственной комиссии и, если возникнет необходимость, давать консультации по своим вопросам».

Академик помолчал, вздохнул и добавил: « После Чернобыля доверие к атомной науке упало. Поэтому не огорчайтесь, если какие-либо Ваши предложения не будут приниматься, несмотря на авторитет Института и научные доказательства. Наберитесь терпения, еще и еще раз объясняйте. Помните — самое важное не допустить, любым путем не допустить принятия необдуманных, непрофессиональных решений, которые могут привести к переоблучению людей. Как говорят врачи — «главное, не навреди». В этом случае стойте стеной, обращайтесь к руководителю Оперативной группы, звоните мне, постараемся их остановить».

Много раз вспоминал я эти слова. О нескольких примерах, когда удалось остановить выполнение непродуманных решений, я рассказал в книге «Мой Чернобыль».

Теперь расскажу о еще одном случае.

Произошел он весной 1987 г. и был связан с подготовкой пуска 3-го блока ЧАЭС после аварии. Именно этот пуск все ждали с нетерпением и связывали с ним окончание работ по ЛПА — ликвидации последствий аварии.

Сменное руководство Оперативной группы Курчатовского института (далее — ОГ), работавшей в Чернобыле, состояло из двух человек: начальника и научного руководителя. В марте 1987 г. я был снова командирован на ЧАЭС теперь уже в качестве научного руководителя.

Зима в том году была снежной, а весна — поздней. Когда я приехал, еще везде лежал глубокий, рыхлый снег, стоило сойти с протоптанной дороги и ты проваливался в него почти по пояс.

Снег был одной из главных тем, обсуждавшейся в это время на Правительственной комиссии (ПК). Большое беспокойство вызывало то, что метеорологические службы предсказывали его быстрое таяние, а в результате — бурный паводок и большой смыв радиоактивности в реку Припять, а затем — попадание ее в Днепр. Выступающие на ПК рисовали чрезвычайно тревожные картины.

Хотя по этому вопросу никто нашим мнением не интересовался, но я с несколькими товарищами решил проверить, насколько легко вымываются чернобыльские радиоактивные выпадения из почвы. Мы изготовили длинный наклонный желоб и больше недели по вечерам после возвращения из «Укрытия», заполнив его землей, отобранной в самых разных местах Зоны, поливали почву водой и исследовали радиоактивность этой воды.

Никаких предсказываемых страшных результатов не наблюдалось. Текущая вода уносила с собой весьма малую долю радиоактивности, поскольку за прошедшие месяцы основная часть выпадений уже была прочно захвачена почвой.

К этому времени мы получили из института и расчетные оценки, в общем совпадавшие с этими экспериментами.

Я написал докладную записку в ПК и отдал ее одному из помощников Председателя.

Прошло какое-то время, я поинтересовался у него судьбой записки и получил ответ, что «ее изучают». Изучение продолжалось достаточно долго, и все это время на заседаниях ПК продолжали звучать предостережения по поводу паводка и предложения снять со всех объектов людей и технику и бросить их на укрепление и увеличение дамб. Тех, которые были насыпаны после аварии, чтобы предохранить реки Полесья от всякого рода загрязнений.

Возможно, так бы и поступили, но тут погода изменилась, потеплело, несколько дней выпадали густые туманы, которые как-то тихо и незаметно «съели» снежные заносы. Большой воды не образовалось, а та, что образовалась, как показали многочисленные измерения, опасности не представляла. Очередное предсказание апокалипсиса не сбылось.

Мы продолжали свои работы на «Укрытии», но тут новая проблема стала все больше захватывать внимание ПК. Называлась она — «проблемой машинного зала третьего блока».

Еще в мае 1986 г. постановлением ЦК КПСС и Совета Министров СССР были установлены сроки ввода в эксплуатацию после аварии 1-го и 2-го энергоблоков ЧАЭС.

Они были практически выдержаны. После необходимой дезактивации и проведения мероприятий по повышению безопасности в начале октября был пущен 1-ый, а в начале ноября и 2-ой блок.

А вот пуск 3-го блока существенно задерживался в силу объективных причин — его помещения оказались загрязненными при аварии во много раз сильнее, чем считали первоначально. Сотни призванных из запаса военнослужащих (в просторечье — «партизан») выносили из помещений блока оборудование, затем мыли все поверхности щавелевой кислотой и еще какими-то растворами. Мытье повторялось по нескольку раз.

Специалисты ОГ принимали посильное участие в этой работе. Сначала помогали в дозиметрической разведке помещений, потом в планировании дезактивационных мероприятий и, наконец, в контроле их эффективности. Все это делалось, начиная с кровлей блока, постепенно переходя в помещения, находящиеся на нижних отметках.

Работа продвигалась медленно и очень трудно, пока дело не дошло до машинного зала 3-го блока. И здесь продвижение полностью застопорилось. Военные несколько раз провели дезактивацию, потратили на это много времени, а дозы в местах, где должен был работать персонал станции все еще оставались слишком высокими — в десятки раз больше допустимых.

Этот день запомнился мне по двум событиям.

Утром, заходя в здание ПК, я обратил внимание на то, что дежурившие с непонятной целью у входа два милиционера, совсем заскучали и сидели в помятом обмундировании, развалившись на своих стульях.

Передо мной в здание вошел начальник нашей оперативной группы — Алексей Ефимович Борохович. Высокий, представительный, одетый в полевую зимнюю генеральскую форму (предмет зависти окружающих), правда, без погон.

Я задержался у милиционеров и спросил их:

– «Знаете, кто сейчас вошел?»
– «Мы никаких справок не даем» — лениво ответил один.
– «Тогда я вам дам. Это — заместитель вашего Министра, Министра МВД».

И прошел в здание.

Вечером было заседание ПК, на котором обсуждалась проблема очистки машинного зала 3-го блока. Совершенно неожиданно оказалось, что в неудачах этой работы виновата «наука». Выступавший от Минобороны генерал потребовал от нас ускорить разработку новых эффективных растворов для дезактивации — «иначе всех людей сожжем, а результатов так и не получим».

Алексей Ефимович пытался было возражать, что никто нам таких задач не ставил, но я тихонько его остановил и с места предложил сначала понять происхождение высоких доз. Возможно, это какой-то внешний источник, а не уже привычные поверхностные загрязнения. Тогда никакие новые растворы не помогут.

Генерал возразил, что источник светил бы в одном каком-то месте, а не достаточно равномерно по всему залу, имеющему более сотни метров длины и десятки ширины.

В результате нам было поручено выяснить природу излучения, а военным, начать консультации с химиками.

Мы выходили из здания, Алексей Ефимович сетовал на совершенно не обоснованные нападки «вояк». Вдруг сидевшие на стульях милиционеры (уже другие) вскочили, вытянулись, отдали честь и старший из них, отрапортовал: «Товарищ заместитель Министра, за время дежурства никаких нарушений не было». «Спасибо» — сказал Борохович и, не слушая «Служу…», вышел за дверь.

Там он дождался меня и тихо сказал — «Не армия и милиция, а какой-то сумасшедший дом».

На следующий день ОГ начала атаку на машинный зал.

Используя специальные коллимированные детекторы и экраны, ставя перед детекторами различные поглотители, проводя расчеты, специалисты ОГ показали, что радиационная обстановка в зале определяется тремя видами источников.

Кровля 3-го блока

Во-первых, загрязнениями помещения и оборудования (далеко не все «партизанам» удалось отмыть).

Во-вторых, радиоактивностью его кровли, на которую при аварии упали фрагменты реактора и топливная пыль. Если первые, в основном, удалось скинуть с кровли, то пыль глубоко внедрилась в ее материал.

В-третьих, гамма излучением от внешних объектов (в том числе «Укрытия»), проникающим через кровлю и стены машинного зала.

Согласно всем измерениям основным источником излучения были загрязнения кровли.

Отчеты о работе мы отдали в Правительственную комиссию и, как оказалось уже на следующем заседании, вызвали снова огонь на себя.

«Вы что, не понимаете, что сроки пуска 3-го блока уже срываются? Если действительно все дело в загрязнениях кровли, то ее придется менять. Менять всю, целиком. Это задержит монтаж оборудования в машзале. Надо уже будет говорить не о днях и неделях, а о месяцах запоздания. Никто там (последовал жест, указывающий на потолок) этого не потерпит и не позволит!»,– приблизительно такую речь произнес ведущий заседание (председателя ПК — Бориса Евдокимовича Щербины, по моим воспоминаниям, в Чернобыле в это время не было).

Что мы могли ответить?

Обещали еще раз все перемерить, выполнили это буквально за одни сутки.

И все результаты подтвердились.

Поздно вечером, когда мы уже собирались уходить из штаба ОГ (из маленькой комнаты на первом этаже здания, занимаемого ПК, а до аварии — райкомом партии), по Правительственному телефону позвонил Валерий Алексеевич Легасов. Справился о делах, выслушал подробный доклад о наших измерениях и сказал, что через день Щербина назначил в Чернобыле специальное заседание ПК, вызвал его, еще ряд членов Правительственной комиссии (первых лиц, не заместителей!), руководство Минсредмаша (в основном, строителей) и еще высокое военное начальство.

Дальше он сообщил, что в нашем институте один из начальников отделов (будем называть его N.) придумал, как справиться с большими дозами в машзале. Не прибегая к замене кровли и, тем самым, не останавливая работы и монтаж оборудования.

«К сожалению, он не рассказал о своих идеях Анатолию Петровичу или мне, а сразу обратился в Минсредмаш и к Щербине. Строители, военные, в общем, все его поддерживают»,– сказал В.А. Легасов.

На наши расспросы о сути предложения Легасов отвечал, что завтра прилетит и все расскажет.

Весь вечер, часть ночи и утро следующего дня я безуспешно пытался догадаться, что же такое N придумал. Ничего внятного в голову не приходило.

Легасов приехал после обеда и рассказал следующее: «N провел расчеты и утверждает, что главным источником повышенной дозы в машзале является «Укрытие», а не загрязнения кровли. По его мнению, гамма-излучение от развала реактора в центральном зале «Укрытия» проходит через трубный накат, через легкую кровлю, а затем рассеивается атмосферой и рассеивается, в том числе, назад на землю. Попадает на кровлю машзала 3-го блока и в сам машзал. Вы такой процесс рассматривали, или это что-то новое?»

Кровля 3-го блока

Я отвечал, что рассматривали. Нового ничего здесь нет, этот процесс носит красивое название «sky shine» — небесное сияние. В наших условиях точно сосчитать его сложно, надо применять метод Монте–Карло и иметь хорошую вычислительную технику. Но оценить можно. Наши оценки показывают, что значения дозы от «Укрытия» в машзале почти на два порядка меньше, чем от его собственной кровли.

Еще я добавил, что для оценок мы использовали пространственное и энергетическое распределение гамма-квантов на кровле «Укрытия», которое измеряли для других целей. А откуда это распределение знает N, я понятия не имею. Но дальше Валерий Алексеевич рассказал уж совсем тревожные вещи.

Оказывается N, чтобы справиться с излучением «Укрытия», предложил забросать развал в центральном зале и на помещениях барабан-сепараторов, т. е. почти все верхние отметки «Укрытия», свинцовыми шарами. Они поглотят гамма-излучение, и все будет в порядке.

Такая идея была с одобрением встречена строителями и военными.

В Минсредмаше уже делаются первые шаги по организации производства свинцовых шаров, добавил академик.

Я понял, что пришла пора выполнять напутствие, полученное мною при командировании в Чернобыль.

– «Валерий Алексеевич! Какие шары? Ведь это значит нагрузить разрушенные взрывом и пожаром верхние перекрытия блока сотнями, даже тысячами тонн свинца. Почти наверняка вызвать их обрушение. Вызвать выброс радиоактивной пыли, которая загрязнит площадку, работающие блоки. Потом снова начинать дезактивацию? А ядерная опасность, которую так страшится ПК? Об этом они подумали? И вообще, что будет с работающими людьми?»

– «Вот завтра обо всем этом и расскажете на заседании ПК», — ответил Легасов.

Я очень удивился, разве не он сам должен выступить и остановить все эти кавалерийские наскоки.

– «Если я буду выступать от имени института, то у нас будет только один голос. А если после Вас я выступлю как член ПК — два голоса и достаточно значимые».

Сразу после этого открылась дверь, и появился N, прилетевший следующим рейсом за самолетом академика. Легасов попросил всех выйти и долгое время с ним разговаривал.

Потом вышел, подозвал Алексея Ефимовича и меня, и сказал: «Мы обо всем договорились, никаких споров завтра на ПК не затевать, заслушать Ваше сообщение и потом здесь в узком кругу все детально обсудить».

Мы остались вдвоем, и Алексей Ефимович грустно заметил: «Не верю я этому N, наверняка последуют вопросы и ему захочется высунуться. Надо придумать не убиенные доводы…».

В результате этого разговора нескольким членам нашей ОГ пришлось назавтра встать в 6 часов утра (на самом восходе солнца), захватить соответствующий инструмент и отправиться на 3-ий блок. Вернулись они в начале заседания ПК (насколько помню, в ~12 часов).

По дороге на заседание мы увидели направлявшегося туда же из здания штаба Минобороны многозвездного генерала. Он что- то спросил у Бороховича, завязался разговор, и они вместе вошли в здание ПК. Милиционеры уже привычно вскочили и я, шедший следом, услышал, что один сказал второму: «Наш-то с генерал- полковником дружно говорить».

Из чего я заключил, что слава Алексея Ефимовича окончательно укрепилась.

Заседание было закрытым и на него пригласили человек 20.

Наш вопрос стоял первым. Я сильно волновался и говорил тихо.

Все рассказал про наши измерения и вычисления, показал схемы распространения излучения, сказал, что пока кровлю не очистить или не сменить ничего существенно не изменится.

Щербина помолчал, потом сказал, обращаясь к сидевшим за столом: «Я знаю, что есть и другие точки зрения».

Только Легасов (как он позже рассказывал) собрался объяснить, что мы хотели бы сначала обсудить альтернативные варианты со специалистами ОГ, а потом докладывать, как поднялся N.

Он сказал, что с докладом не согласен, все дело в излучении «Укрытия», вышел к доске и подробно изложил свою точку зрения, включая и идею со свинцовыми шарами.

Сразу после него выступили строители с предложением снять трубный накат «Укрытия» и начать с помощью специальных рельсов дистанционно закатывать шары на поверхность развала.

Кто-то предложил поручить изготовление шаров одному из ленинградских предприятий, предварительная договоренность уже есть.

После нескольких выступлений наступила тишина, и Щербина спросил меня: «Ну, что Вы скажете?».

Робость моя прошла. В конце концов, что мне было бояться, дальше фронта не сошлют.

Сначала я изложил все наши аргументы против шаров. Привел приблизительные цифры полного веса свинца, необходимого для покрытия всех холмов взорванных и сброшенных материалов на верхних отметках «Укрытия». Рассказал о возможном обрушении и о выбросе плутониевой (так и сказал для острастки – «плутониевой») пыли, которая вылетит через снятый трубный накат и другие щели объекта.

Потом перешел к вопросу о том, что опаснее для работающих в машзале — его кровля или рассеянное излучение «Укрытия». Выразил уверенность, что N сильно ошибся в расчетах.

В конце сказал, обращаясь к Щербине: «С Вашего разрешения сейчас можно кое-что продемонстрировать, разрешите нашим сотрудникам войти и внести образец».

Щербина удивился, но разрешил.

Вошли двое наших сотрудников, внесли небольшой плоский предмет (приблизительно 0.5м×0.3м), закрытый с обеих сторон свинцовыми листами. И сняли эти защитные листы.

Мы заранее договорились, что они станут поближе к контрольному дозиметру, который стоял на тумбочке у стены, был настроен на малую мощность дозы (помещение ПК!) и, по нашим сведениям, обладал сильным тревожным сигналом. Дозиметр не подвел. Стрелка задергалась, прибор отвратительно и очень громко заверещал, кое-кто из присутствующих даже зажал уши.

«Это еще что?» — спросил председатель ПК.

«Маленький кусочек кровли 3-го блока», — ответил я.

Мощность дозы рядом с этим кусочком составляла десятки миллирентген в час.

В своих воспоминаниях (магнитофонная запись) В.А. Легасов говорит: «…в конце концов, оказалось, что основным источником загрязнения являются те загрязнения, которые находились на крыше 3-го блока — это было главное. Поэтому было принято решение полностью сменить крышу 3-го блока, поставить новую с соответствующими защитными устройствами, которые позволили бы продолжить необходимые работы…».

Только под самый новый 1988 г. Правительственная комиссия утвердила акт № 473 приемки в эксплуатацию 3-го энергоблока ЧАЭС после ремонтно-восстановительных работ.

Стало ли это событие долгожданным окончанием работ по ЛПА в Чернобыле?

Формально может быть и стало, но для нас, определенно, нет. Это показала вся последующая многолетняя эпопея исследований, которые проводили курчатовцы на объекте «Укрытие».

А.А. Боровой – Вклад курчатовцев в ликвидацию последствий аварии на Чернобыльской АЭС. — 2012

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Яндекс.Метрика Top.Mail.Ru